в больнице, воскрешал в памяти что-то интересное – и не наши с ней разговоры, а те мгновения, когда мы были вместе и молчали. Я вспоминал ее глаза – глаза девочки, которую неожиданное приключение приводит в восторг, глаза женщины, гордящейся успехом своего мужа, глаза журналистки, увлеченной тем, что пишет, и – с определенного момента – глаза жены, которой показалось, что в моей жизни ей больше места нет. Этот печальный взгляд появился еще до того, как Эстер захотела быть военной корреспонденткой, – после каждого ее возвращения он веселел, но уже через несколько дней становился прежним.
Однажды зазвонил телефон.
– Это он, – сказала Мари, передавая мне трубку.
Я услышал голос Михаила: сначала он выразил мне сочувствие по поводу случившегося, потом спросил, доставлен ли конверт.
– Да, он здесь.
– И вы намереваетесь встретиться с ней? Мари стояла рядом, и потому я ответил:
– Поговорим об этом при встрече.
– Поверьте, я не вымогаю, но вы обещали мне помочь.
– Я тоже выполняю свои обещания. Мы увидимся, как только я начну выходить.
Он оставляет мне номер своего мобильного телефона, я даю отбой и тут замечаю, что Мари – совсем не та, что несколько минут назад.
– Итак, все по-прежнему.
– Нет. Все иначе.
Я должен был бы выражаться яснее: сказать, что еще хочу видеть Эстер, что знаю, где она сейчас. Что придет время – и я сяду в поезд, в такси, на самолет, и окажусь рядом с ней. Но сказать это – значит потерять женщину, которая в эту минуту рядом со мной, которая все приемлет и делает все возможное, чтобы доказать, как я важен для нее.
Да, я веду себя трусливо. Мне стыдно перед самим собой, но такова жизнь, а я по-своему – а как именно, объяснить не в силах – люблю Мари.
Я молчу еще и потому, что всегда верил в знамения и, вспоминая те минуты, когда мы с Эстер просто сидели молча, знаю: будет мне голос или не будет, объяснят ли мне или нет, но час нашей встречи еще не настал. И больше, чем на тех разговорах, что вели мы с ней, должен я сосредоточиться на нашем молчании – только оно даст мне свободу, без которой не постичь мир, где все идет правильно, не уловить миг, в который все пошло не так.
Мари – здесь, она смотрит на меня. Можно ли вести себя бесчестно с человеком, сделавшим для меня все? Мне не по себе, но ведь невозможно рассказать все как есть. Если только... если только не найти способ выразить свои чувства не напрямую.
– Мари, представь – двое пожарных входят в лес, чтобы потушить небольшой пожар. Потом, сделав свое дело, они садятся на берегу реки. У одного лицо – все в саже, пепле и гари, а второй – чист, как херувим. Вопрос: кто из двоих вымоет лицо?
– Глупый вопрос: кто выпачкался, тот и моется.
– Ответ неверный: он поглядит на своего товарища и решит, что и сам выглядит так же. И наоборот: тот, кто чист, поглядит на своего товарища и скажет себе: я перепачкался, надо вымыться.
– К чему ты это?